![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
green_frНа выходных много летал, успел прочитать сразу три книги из серии.
Лекция 1984 года про роман Александра Шарова «Смерть и воскрешение А. М. Бутова». Быков её уже упоминал в лекции про сказку Бутова «Мальчик Одуванчик», и сказка та мне настолько понравилась, что я и от «взрослой» книги ждал многого, а вот как-то не зацепило. Несколько глав есть, от которых не оторваться, но в общем достаточно спокойно.
Наткнулся на сравнение с охотой на волков, для меня это словосочетание — однозначная отсылка к Высоцкому. Но тут метафора была тоньше, реальность описана подробнее, и я наконец-то понял, что это за «красные флажки», за которые волк не может забежать — они ему кажутся языками пламени.
Лекция 1985 года про повесть Валентина Распутина «Пожар», и читать её достаточно сложно, особенно во время поездки в Россию. Потому что описывается примерно тот же развал, что и в «Красном дереве», но если в 1920-х на этот развал смотрели как на что-то временное, что можно преодолеть, то в середине 1980-х это уже выглядит финальной точкой, за которой уже ничего не будет. Там по сюжету загорелся деревенский склад, и люди пытаются если не потушить его (пожарную машину давно разобрали на зап. части), то хотя бы спасти товары (но начинают почему-то с водки). И описание процесса спасения перемежается с воспоминаниями главного героя и его размышлениями на тему «как же мы дошли до жизни такой» — мне постоянно вспоминался увиденный мною уже в институте «Так жить нельзя» Говорухина (пафосный фильм, но и книга сделана примерно в этой же интонации), ну или заезженную песню БГ про «Этот поезд в огне» (только без частичного оптимизма от «пора вернуть эту землю себе» — в книге никакого оптимистического решения не видно).
Фраза, прекрасно передающая настроение книги: «С некоторых пор тройной одеколон перешел в разряд продовольственных товаров, им сдабривали сухое венгерское или болгарское вино, которое в своем собственном вкусе отвергалось мужиками как чересчур кислое и незабористое».
В книге много интересных слов. Задумался, что не знаю точного смысла слова «архаровец». Понятно, что это что-то неприятное, но что именно? Оказывается, у него есть строго противоположные смыслы: от «агент полиции» до «жулик, мошенник, вор». То есть да, основной смысл — в негативном отношении к называемому.
А вот так и не поддавшаяся мне фраза: «Сколько же на свете неробей и причиндалов! И как получилось, что сдались мы на их милость, как получилось?!»
«Неробь» — это, скорее всего, украинизм, что-то типа «бездельник». «Причиндал» я знал только в смысле «безделицы». Что они могут обозначать, поставленные вместе, через запятую — непонятно.
Или вот ещё, но это уже не к знанию русского языка, а к историческим реалиям: «в лихие послевоенные годы, [...] когда едва справлялись с налогами, когда у „нерадивых“ обрезали огороды, чтоб обрезанное зарастало крапивой, и не позволяли до белых мук покосить на свою коровенку?» — что такое «обрезать огород»?
Книга хорошая, а Быков её вообще нахваливает, «медвежья мощь» и всё такое. Я медвежьей мощи не ощутил, но некоторые фрагменты задевали как по живому. Вот, например, разговор героя с сыном, когда тот предложил ему переехать из этого ужаса в город:
Такое всё это знакомое — и аргументы «за», и невысказываемые аргументы «против». И это «фашистов победили», и «русские не сдаются». Родные и страшные аргументы.
Лекция 1986 года про роман «Печальный детектив» Виктора Астафьева, и читается он просто как продолжение предыдущей книги. Разве только добавляется тема отношения к преступникам и к милиции — главный герой работает в милиции, и он искренне не понимает, почему в России настолько толерантное отношение к уголовникам. Почему у них такой романтический образ, их жалеют, об их страдания поют песни? Он описывает историю ареста убийцы — тот шёл по улице, зарезал просто так несколько человек, вытер руки об курточку, спрятал нож в карман, купил мороженое и стоит себе у кинотеатра, отдыхает с товарищами. Арестовывать его сложно, опасно, милиция решает брать жёстко — оглушить головой об стенкуа потом уже зачитывать права по конституции.
То есть, понятно, что никто не только не объяснил происходящего, но и даже не задумался о необходимости общения с гражданами (с этим вообще в России большая проблема). Но при этом какая априорная вера в вину милиции, а не арестованных ею людей!
В другом месте герою жалуется воспитавшая его тётка, что её изнасиловали четверо. Он хватает их, через какое-то время суд, выдали им по 8 лет тюрьмы. И тётка, та самая изнасилованная, так и не простила героя книги, арестовавшего преступников миллиционера, за то, что он им жизнь испортил. Ну чё, от неё убыло бы, что ли? Ну поплакала бы, да, обидно. А им такого срока не выдержать. — Вот как это читать, что тут думать, как тут жить? Размывается привычная граница: я мент — ты преступник. Там ещё одна сцена была прекрасная, когда какой-то уголовник приехал после тюрьмы в деревню и терроризирует оставшихся там старух. Запер их в сарае, пока не соберут ему на выпивку — не выпустит. Герой приезжает освобождать заложниц, драка, урка его протыкает вилами. Тут же впадает в «боже, что я наделал, опять в тюрьму, видать судьба у меня такая». Помогает отвезти мента в больницу, по пути узнаёт, что тот — мент, понимает, что это уже не тюрьма, а расстрел, плачет, кается. Герой выжил, на суде уголовник выглядит героем — все ради него собрались. Он шутит с потерпевшим — того на пенсию по инвалидности отправили: лучше бы меня на пенсию, гогочет урка. Но извиняется — не признал, начальник. Дали ему 10 лет, бабы заревели (те же, которых он собирался сжечь в сарае), урка преобразился — я ещё вернусь, суки! Я, падла, научу кой-кого свободу любить. На мента все смотрят чуть ли не с ненавистью.
Очень депрессивное впечатление. Существенно хуже, чем — казалось бы, куда чернее — в «Председателе». Сцена с ранением вилами просто добивает — местный фельдшер понимает, что с таким ранением не справится, звонит в город. Оттуда отвечают: «нет бензина, да и воскресенье, да и вообще в сельскую местность они не обязаны посылать машины „скорой помощи“. „Надо, так везите больного на своем транспорте“». В книге позвонили знакомому в милицию, тот сообразил «скорую». А я вспомнил, как примерно в это же время я чуть не утонул, провалился под лёд в центре Донецка. Нас с другом вытащил какой-то рыбак, притащил в какую-то будку, позвонил в «скорую помощь», и мы услышали там примерно то же самое: денег нет, но вы там держитесь. В итоге вывозили нас на такси — я помню, как ещё тогда я не мог понять, что за позорище, почему у великой страны нет бензина на скорую помощь? Насколько наша жизнь была бы проще, если бы у нас было более реалистичное представление о финансах страны. Тратили бы оставшиеся не на понты, а на то, что реально нужно.
В самом начале книги порадовался за типично советское табу на торговлю:
Вот это умолчание, невозможность в приличном обществе сказать слово «торговать». Буквально за пару страниц до этого «пересудили и пересажали» весь коммерческий отдел железной дороги — и это тоже никак не комментировалось: читателю понятно, за что их посадили, и даже не сильно жалко, очевидно ведь, что «торговать» = «воровать».
Лекция 1984 года про роман Александра Шарова «Смерть и воскрешение А. М. Бутова». Быков её уже упоминал в лекции про сказку Бутова «Мальчик Одуванчик», и сказка та мне настолько понравилась, что я и от «взрослой» книги ждал многого, а вот как-то не зацепило. Несколько глав есть, от которых не оторваться, но в общем достаточно спокойно.
Наткнулся на сравнение с охотой на волков, для меня это словосочетание — однозначная отсылка к Высоцкому. Но тут метафора была тоньше, реальность описана подробнее, и я наконец-то понял, что это за «красные флажки», за которые волк не может забежать — они ему кажутся языками пламени.
Лекция 1985 года про повесть Валентина Распутина «Пожар», и читать её достаточно сложно, особенно во время поездки в Россию. Потому что описывается примерно тот же развал, что и в «Красном дереве», но если в 1920-х на этот развал смотрели как на что-то временное, что можно преодолеть, то в середине 1980-х это уже выглядит финальной точкой, за которой уже ничего не будет. Там по сюжету загорелся деревенский склад, и люди пытаются если не потушить его (пожарную машину давно разобрали на зап. части), то хотя бы спасти товары (но начинают почему-то с водки). И описание процесса спасения перемежается с воспоминаниями главного героя и его размышлениями на тему «как же мы дошли до жизни такой» — мне постоянно вспоминался увиденный мною уже в институте «Так жить нельзя» Говорухина (пафосный фильм, но и книга сделана примерно в этой же интонации), ну или заезженную песню БГ про «Этот поезд в огне» (только без частичного оптимизма от «пора вернуть эту землю себе» — в книге никакого оптимистического решения не видно).
Фраза, прекрасно передающая настроение книги: «С некоторых пор тройной одеколон перешел в разряд продовольственных товаров, им сдабривали сухое венгерское или болгарское вино, которое в своем собственном вкусе отвергалось мужиками как чересчур кислое и незабористое».
В книге много интересных слов. Задумался, что не знаю точного смысла слова «архаровец». Понятно, что это что-то неприятное, но что именно? Оказывается, у него есть строго противоположные смыслы: от «агент полиции» до «жулик, мошенник, вор». То есть да, основной смысл — в негативном отношении к называемому.
А вот так и не поддавшаяся мне фраза: «Сколько же на свете неробей и причиндалов! И как получилось, что сдались мы на их милость, как получилось?!»
«Неробь» — это, скорее всего, украинизм, что-то типа «бездельник». «Причиндал» я знал только в смысле «безделицы». Что они могут обозначать, поставленные вместе, через запятую — непонятно.
Или вот ещё, но это уже не к знанию русского языка, а к историческим реалиям: «в лихие послевоенные годы, [...] когда едва справлялись с налогами, когда у „нерадивых“ обрезали огороды, чтоб обрезанное зарастало крапивой, и не позволяли до белых мук покосить на свою коровенку?» — что такое «обрезать огород»?
Книга хорошая, а Быков её вообще нахваливает, «медвежья мощь» и всё такое. Я медвежьей мощи не ощутил, но некоторые фрагменты задевали как по живому. Вот, например, разговор героя с сыном, когда тот предложил ему переехать из этого ужаса в город:
Сын с невесткой пристали: переезжайте. Им подпели Борисовы тесть с тещей, которым Иван Петрович с Аленой приглянулись, видать, бесхитростностью и подладом. Присмотрим неторопко дом, сторгуемся, здесь большой совхоз, работа найдется. Будете при нас, а мы при вас, все равно надо к кому-то притуляться. Никто вас в Сосновке за хвост не держит.
Никто за хвост не держит, а Сосновка сама? А земля, которой отдана жизнь? И жизнь всего позаднего, прежнего рода. Неужели оставить все это архаровцам, которые, идучи с работы, по дороге сворачивают на кладбище оправляться, с чем прихватил их однажды Иван Петрович? Кому-то надо или не надо держать оборону? Проть чужого врага стояли и выстоим, свой враг, как и свой вор, пострашнее.
Такое всё это знакомое — и аргументы «за», и невысказываемые аргументы «против». И это «фашистов победили», и «русские не сдаются». Родные и страшные аргументы.
Лекция 1986 года про роман «Печальный детектив» Виктора Астафьева, и читается он просто как продолжение предыдущей книги. Разве только добавляется тема отношения к преступникам и к милиции — главный герой работает в милиции, и он искренне не понимает, почему в России настолько толерантное отношение к уголовникам. Почему у них такой романтический образ, их жалеют, об их страдания поют песни? Он описывает историю ареста убийцы — тот шёл по улице, зарезал просто так несколько человек, вытер руки об курточку, спрятал нож в карман, купил мороженое и стоит себе у кинотеатра, отдыхает с товарищами. Арестовывать его сложно, опасно, милиция решает брать жёстко — оглушить головой об стенку
[арест удался...] поволокла милиция бандитов куда надо. Граждане в ропот, сгрудились, сбились в кучу, милицию в кольцо взяли, кроют почем зря, не давая обижать «бедных мальчиков». «Что делают! Что делают, гады, а?!» — трясся в просторном пиджаке выветренный до костей человек, в бессилии стуча инвалидной тростью по тротуару: «Н-ну, легавые! Н-ну, милиция! Эко она нас бережет!..». «И это середь бела дня, середь народа! А попади к им туда-а...» «Такой мальчик! Кудрявый мальчик! А он его, зверюга, головой об стену...»
То есть, понятно, что никто не только не объяснил происходящего, но и даже не задумался о необходимости общения с гражданами (с этим вообще в России большая проблема). Но при этом какая априорная вера в вину милиции, а не арестованных ею людей!
В другом месте герою жалуется воспитавшая его тётка, что её изнасиловали четверо. Он хватает их, через какое-то время суд, выдали им по 8 лет тюрьмы. И тётка, та самая изнасилованная, так и не простила героя книги, арестовавшего преступников миллиционера, за то, что он им жизнь испортил. Ну чё, от неё убыло бы, что ли? Ну поплакала бы, да, обидно. А им такого срока не выдержать. — Вот как это читать, что тут думать, как тут жить? Размывается привычная граница: я мент — ты преступник. Там ещё одна сцена была прекрасная, когда какой-то уголовник приехал после тюрьмы в деревню и терроризирует оставшихся там старух. Запер их в сарае, пока не соберут ему на выпивку — не выпустит. Герой приезжает освобождать заложниц, драка, урка его протыкает вилами. Тут же впадает в «боже, что я наделал, опять в тюрьму, видать судьба у меня такая». Помогает отвезти мента в больницу, по пути узнаёт, что тот — мент, понимает, что это уже не тюрьма, а расстрел, плачет, кается. Герой выжил, на суде уголовник выглядит героем — все ради него собрались. Он шутит с потерпевшим — того на пенсию по инвалидности отправили: лучше бы меня на пенсию, гогочет урка. Но извиняется — не признал, начальник. Дали ему 10 лет, бабы заревели (те же, которых он собирался сжечь в сарае), урка преобразился — я ещё вернусь, суки! Я, падла, научу кой-кого свободу любить. На мента все смотрят чуть ли не с ненавистью.
Очень депрессивное впечатление. Существенно хуже, чем — казалось бы, куда чернее — в «Председателе». Сцена с ранением вилами просто добивает — местный фельдшер понимает, что с таким ранением не справится, звонит в город. Оттуда отвечают: «нет бензина, да и воскресенье, да и вообще в сельскую местность они не обязаны посылать машины „скорой помощи“. „Надо, так везите больного на своем транспорте“». В книге позвонили знакомому в милицию, тот сообразил «скорую». А я вспомнил, как примерно в это же время я чуть не утонул, провалился под лёд в центре Донецка. Нас с другом вытащил какой-то рыбак, притащил в какую-то будку, позвонил в «скорую помощь», и мы услышали там примерно то же самое: денег нет, но вы там держитесь. В итоге вывозили нас на такси — я помню, как ещё тогда я не мог понять, что за позорище, почему у великой страны нет бензина на скорую помощь? Насколько наша жизнь была бы проще, если бы у нас было более реалистичное представление о финансах страны. Тратили бы оставшиеся не на понты, а на то, что реально нужно.
В самом начале книги порадовался за типично советское табу на торговлю:
Большую часть удоя тетя Граня уносила в ближайший госпиталь — раненым, поила молоком ребятишек, теперь уж не в будке, а в домике ее все так же густо обретающихся. Брали у тети Грани молоко соседи — железнодорожники, а также эвакуированные. На вырученные за молоко деньги тетя Граня[...]
Вот это умолчание, невозможность в приличном обществе сказать слово «торговать». Буквально за пару страниц до этого «пересудили и пересажали» весь коммерческий отдел железной дороги — и это тоже никак не комментировалось: читателю понятно, за что их посадили, и даже не сильно жалко, очевидно ведь, что «торговать» = «воровать».
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2018-06-06 09:23 am (UTC)булкухлеба и банку морской капусты" --- совершенно нейтральная фраза. Интересно, платил ли ближайший госпиталь за молоко.no subject
Date: 2018-06-06 12:16 pm (UTC)no subject
Date: 2018-06-06 09:45 am (UTC)Табу было не "в обществе" в целом, а в советской литературе исключительно. Читая разнообразные мемуары о "жизни, какой она была на самом деле", в последнее время все больше отмечаю для себя, что в советской литературе действительно было мощное цензурирование всех этих вещей. Недавно сравнивала все те детские книжки о пионерах, которые я читала, и где пионеры браво ходили в многодневные походы, где-то ночевали, что-то ели и т.д., и воспоминания реальных людей, которые были такими вот пионерами в те же годы. По книжкам кажется, что время было такое светлое и бескорыстное, что пионеров привечали и принимали везде с открытой душой, а чтобы не покормили бесплатно и всем самым вкусным - это вообще немыслимо. А по воспоминаниям получается, что все советские люди четко знали рыночную цену всему, все всё покупали и продавали, причем тут не было никакого советского братства и великодушия, люди очень жестко цеплялись за каждую копейку. Все продавалось и покупалось, за любую мелочь типа однократного ночлега где-то на сеновале или использование колодца, огорода брались деньги в рутинном порядке. То есть не было никакого "табу на торговлю", но было "табу на упоминание торгово-рыночных отношений в литературе, особенно в положительном контексте".
Вот из воспоминаний Лоры Беленкиной, например (поход пионеров летом 1938 года, ночуют у крестьян на сеновалах или в избах, питаются частично взятой с собой едой, частично тем, что им дают местные, но несмотря на то, что речь идет о колхозах, а не единоличниках каких-то, везде они за все платят -- за ночлег, за еду):
“После бутербродов нам еще раздали печенье, и всем захотелось пить. Но воды уже ни у кого не было, а до ближайшего колодца оставалось километра два. Все равно с сытыми желудками было легче, да и солнце было теперь за высокими березами. Мы снова распелись. Впереди показалась одинокая избушка с колодцем. Но не успели мы приблизиться к этому месту, как из дома вышел старик, встал спиной к колодцу и, ограждая его широко расставленными руками, заявил, что нас «тут много ходит» и он не даст никому ни глотка, если ему не заплатят три рубля. Федя дал ему деньги, и мы все напились и умыли пыльные руки и лица. «Отсталый старик, — заметил кто-то, когда мы тронулись дальше, — это ж надо, воду жалеть!»
“Вскоре до нас дошел слух, что «в Семеновском дерутся».
А потом, когда мы с Валей подсели на доски к Зоре и Леве, они сами нам рассказали, в чем дело. Как сказал Лева, повар был «вдрызг пьян» и «наблевал прямо в кастрюлю с компотом». Зоря сказала, что ее и Тамару, помогавших чистить картошку и все нарезать, он весь день обзывал «проклятыми жидовками». Потом он потребовал с них сто рублей за продукты, хотя с ним уже рассчитались за работу, а продукты были наши. Когда Федя и Тамара отказались ему заплатить еще, он собрал несколько таких же пьяниц и погрозился всех избить. Вот Тамара и прибежала за богатырем Сашей, чтобы они испугались.”
“Пришел председатель колхоза, ему заплатили и поблагодарили за гостеприимство.”
“Пройдя через рощицу, мы попали в маленькую деревеньку, где Федя снял у одной старушки ветхий с виду дощатый сеновал с соломенной крышей.”
И так далее, это любых временных периодов касается, это было всегда и везде.
no subject
Date: 2018-06-06 12:18 pm (UTC)no subject
Date: 2018-06-06 12:09 pm (UTC)Да то и значит — отобрать часть земли, занятой огородом. Соввласть этим развлекалась до Брежнева включительно.
no subject
Date: 2018-06-06 12:19 pm (UTC)no subject
Date: 2018-06-06 05:50 pm (UTC)Я рассказывал тебе, как в 84 поздней осенью тонул в Донецке вместе с мамой?
no subject
Date: 2018-06-06 06:06 pm (UTC)Я весной 84-го.
no subject
Date: 2018-06-06 06:23 pm (UTC)Мама-бабушке : " Мама, у нас был очень хороший день, мы с Андреем гуляли по городу, посмотрели кино и пошли навестить Лену в больницу. А потом мы упали в лужу и немножко промокли. Можете привезти нам одежду?" -- "Какую часть одежды?" --"Всю"
no subject
Date: 2018-06-07 08:43 am (UTC)no subject
Date: 2018-06-07 06:26 am (UTC)no subject
Date: 2018-06-07 08:51 am (UTC)