green_fr | Сто лекций с Дмитрием Быковым

Совершенно пропустил лекцию 1940 года про балладу «Зодчие» Дмитрия Кедрина. Но и говорить там особо нечего — красивое, конечно, стихотворение; довольно известная легенда про ослеплённых строителей Храма Василия Блаженного. Наверное, Быков прав, и в 1940 году, когда культурная политика товарища Сталина была направлена на восхваление Ивана Грозного, писать и публиковать такие стихи было отважным поступком. Но сейчас это читается — легко, быстро, практически меня не задевая.

Примерно то же самое с лекцией 1942 года — «Батыя» Викторя Яна я даже не стал дочитывать. Хорошая, наверное, историческая проза, но совершенно не мой (как мне, так и плохо состарившийся) стиль. И Быков тоже говорит, что выбрал книгу не столько за её литературные качества, сколько за всё ту же политическую подоплёку: книга о монгольском нашествии на Киевскую Русь показывает монголов в крайне позитивном свете. По Быкову выходит, что это такой манифест: мы не враги восточной культуре, мы — наследники великих монголов. И снова параллель с Эйзенштейном, до «Ивана Грозного» снявшего «Александра Невского» (я когда-то читал французскую книжку про христианских святых, и на «Александре» они разбирали именно Святого Александра Невского, главное дело жизни которого заключалось в борьбе с христианскими же рыцарями). Быков рассказывает первоначальный финал фильма, когда Александр, разбив тевтонцев, едет в Орду за ярлыком на княжество — акценты были бы расставлены просто превосходно. Аж даже непонятно, почему «Сталин зарубил такую концовку».

А вот лекция 1943 года принесла «Перед восходом солнца» Михаила Зощенко. Совершенно неожиданная книга, для меня Зощенко был всегда автором фельетонов в духе «Не может быть». А тут якобы научная книга — автор задумался о том, как работает человеческий мозг. Начал с конкретного вопроса — почему время от времени на него накатывает апатия и депрессия. Он взял в качестве гипотезы теорию Павлова — предположим, что было какое-то расстроившее его событие, несколько раз совпавшее с каким-то признаком, после чего в мозгу сформировалась связь между этим признаком и плохим настроением. А дальше он начинает копаться в собственной голове.

Первая часть книги читается на одном дыхании — короткие рассказы Зощенко о каких-то запомнившихся ему историях из его жизни. А во второй части он пытается анализировать, искать то самое событие, которое портит ему жизнь. С моим впитанным с молоком матери скепсисом к психоанализу, читать это было достаточно скучно. Во-первых, откровенное «самолечение»; во-вторых, выводы казались ещё более сомнительными, чем выводы психоаналитиков (из фильмов — с настоящими я пока что не познакомился).

В осеннем лагере у нас была мастерская примерно на эту тему, где можно было попытаться покопаться в себе, этакий «психоанализ на коленке». Довольно интересно получилось, я ещё напишу, наверное, но суть там в том, что ты выбираешь какую-то «проблему» и пытаешься рассматривать выпадающие тебе события с точки зрения выбранного вопроса. Я выбрал свой априорный скептицизм к психоанализу — в последнее время всё больше и больше кажется, что я что-то теряю, отказываясь серьёзно к нему относиться.

Возвращаясь к книге — автор, кажется, подошёл к теме более чем серьёзно. Идея не столько попытаться разобраться в собственной голове (на такую тему книгу незачем публиковать, разве что в рубрике «мемуары». Быков говорит, что за это Зощенко в итоге и зачморили — в сложное для Родины время он позволил себе заниматься самолюбованием), у него цель — показать человечеству дорогу, освободить его, сделать его счастливым. Идея вполне в духе «строителей коммунизма». И при этом она мне чем-то напомнила труды Михаила Веллера, который, помимо занимательных баек, написал ещё какое-то количество книг на тему смысла жизни всего человечества. Напомнила амбициозностью подхода: «Я — писатель, я всё могу! Даже отсутствие специального образования для меня не преграда!» Очевидно, что с таким подходом писатель рискует очень быстро свалиться в фоменковщину (на этом месте я задумался — это всё ещё моё априорное отторжение психоанализа, или уже моя же привычка оченивать достоверность получаемой информации?).

А ещё, зацепила фраза про страх нищеты. В книге этот страх описывается как что-то из прошлого мира, «революция [...] поставила своей задачей уничтожить это бедствие». И в контексте других прочитанных книг того времени, я вдруг чётко понял, насколько этот страх был вездесущим, и насколько Советская власть эффективно с ним всё-таки справилась. Вплоть до 1990-х годов, когда внезапно вокруг нас снова появились реальные нищие, это слово было совсем не таким страшным.