Сто лекций с Дмитрием Быковым — 1923
Jun. 15th, 2017 03:58 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
green_frВикентий Вересаев, «В тупике». Стиль мне показался ужасным. Все разговаривают простыми фразами, диалоги как в пьесе (то есть, читателю открыто подсказывается всё то, что обычно понятно из текста). Читаешь без удовольствия.
Книга сразу кажется просоветской: несмотря на то, что все главные герои белые, они говорят о том, что будущее за красными, что белые своё уже проиграли. И даже если красные в их словах выглядят варварами, читателю становится понятно, за кем правда.
А потом нет, уже не просоветская. И становится понятным название «В тупике» — это книга о том, как все безуспешно ищут третий вариант вместо двух ужасных. Одни говорят «если не с кадетами, тогда что, с большевиками что ли?», а другие точно так же сокрушаются «если не с большевиками, то что, неужели с кадетами?». Все выбрали свой лагерь из невозможности выбрать другой. Даже не как наименьшее зло — как то, что хотя бы как-то реально принять.
И книга действительно выглядит вполне уравновешенной. Мой любимый момент — большевики обложили податью («контрибуцией») всех богатых людей. Кто не платит — берут в заложники. Прислали повестку Мириманову, тот возмущается: все банковские вклады давно конфискованы, откуда у него такие деньги? Пытался торговаться, не вышло, его посадили в тюрьму до уплаты выкупа. Жена плачет, убивается: у Мириманова туберкулёз, в подвалах ЧК он умрёт. Она обивает комиссарские пороги, её оттуда всякий раз вышвыривают. Что думает в этот момент читатель? Сволочи большевики. Через пару страниц короткая фраза «Любовь Алексеевна где-то достала двадцать пять тысяч и внесла в ревком. Мириманова выпустили». А раз деньги нашлись, может и туберкулёз придумали?
В принципе, какой-то перекос в сторону оправдания большевиков есть всё же. В книге огромное количество зарвавшихся «хамов», управляющих судьбами несчастных людей. Но при этом есть некая тень справедливой советской власти, которая строго спрашивает с врагов, но ещё строже — со своих. И которая немедленно расстреливает всех зарвавшихся. Заменяя их на других таких же, конечно же. Но она же старается. Прекрасный монолог Леонида о том, почему такие мерзавцы у власти: «Ведь большинство у нас — люди деклассированные, развращенные империалистической войной, отвыкшие от труда, привыкшие к грабежу и крови, притом раздетые и голодные. Сразу их не перевоспитаешь. Только медленно, идя вместе с ними, мы постепенно сможем их сорганизовать». То есть Рузвельтовский подход («Сомоса — это сукин сын, но это наш сукин сын»), когда важнее не закон, а чтобы власть оставалась в «своих» руках. Ну или Жегловский подход — в принципе, ситуация после Второй мировой должна была быть похожей, когда люди точно так же разучились работать и научились убивать. Не знаю, кстати, насколько отношение власти и общества тогда отличалось от послереволюционного — с одной стороны, почему-то кажется, что товарищ Сталин не должен был попускать нарушения закона только потому, что он не способен справиться с нарушителями; а с другой — ведь не из пустоты был написан тот же Жеглов?
А ещё неожиданно осознал (теперь уже ставшую очевидной) мысль о том, что советская власть автоматически приводит к бюрократии. Пока у тебя есть простой и работающий механизм рынка, у тебя общество устроено, конечно же, несправедливо, зато понятно. У кого больше денег, тот кушает первым, у кого денег нет вовсе — умирает с голода. Никакого государственного аппарата для того, чтобы следить за выполнением этих правил, не нужно. А как только ты пытаешься сделать что-то другое, ты вынужден придумывать сложные правила — талоны, систему распределения, налоги, социальное пособие и т.п. А вместе с правилами растёт и государственный аппарат. Кто-то должен писать эти правила, кто-то — следить за их выполнением. А зачастую правила противоречивы, или приводят к неожиданным результатам — колхозники забили всю живность, которую у них собирались отобрать. И всё больше и больше людей трудятся над тем, чтобы восстановить справедливость, чтобы всем было, что кушать. А в первую очередь — чтобы было, что кушать им самим, тем, кто с таким трудом трудится над восстановлением справедливости. Замкнутый и порочный круг. В тупике.
Книга сразу кажется просоветской: несмотря на то, что все главные герои белые, они говорят о том, что будущее за красными, что белые своё уже проиграли. И даже если красные в их словах выглядят варварами, читателю становится понятно, за кем правда.
А потом нет, уже не просоветская. И становится понятным название «В тупике» — это книга о том, как все безуспешно ищут третий вариант вместо двух ужасных. Одни говорят «если не с кадетами, тогда что, с большевиками что ли?», а другие точно так же сокрушаются «если не с большевиками, то что, неужели с кадетами?». Все выбрали свой лагерь из невозможности выбрать другой. Даже не как наименьшее зло — как то, что хотя бы как-то реально принять.
И книга действительно выглядит вполне уравновешенной. Мой любимый момент — большевики обложили податью («контрибуцией») всех богатых людей. Кто не платит — берут в заложники. Прислали повестку Мириманову, тот возмущается: все банковские вклады давно конфискованы, откуда у него такие деньги? Пытался торговаться, не вышло, его посадили в тюрьму до уплаты выкупа. Жена плачет, убивается: у Мириманова туберкулёз, в подвалах ЧК он умрёт. Она обивает комиссарские пороги, её оттуда всякий раз вышвыривают. Что думает в этот момент читатель? Сволочи большевики. Через пару страниц короткая фраза «Любовь Алексеевна где-то достала двадцать пять тысяч и внесла в ревком. Мириманова выпустили». А раз деньги нашлись, может и туберкулёз придумали?
В принципе, какой-то перекос в сторону оправдания большевиков есть всё же. В книге огромное количество зарвавшихся «хамов», управляющих судьбами несчастных людей. Но при этом есть некая тень справедливой советской власти, которая строго спрашивает с врагов, но ещё строже — со своих. И которая немедленно расстреливает всех зарвавшихся. Заменяя их на других таких же, конечно же. Но она же старается. Прекрасный монолог Леонида о том, почему такие мерзавцы у власти: «Ведь большинство у нас — люди деклассированные, развращенные империалистической войной, отвыкшие от труда, привыкшие к грабежу и крови, притом раздетые и голодные. Сразу их не перевоспитаешь. Только медленно, идя вместе с ними, мы постепенно сможем их сорганизовать». То есть Рузвельтовский подход («Сомоса — это сукин сын, но это наш сукин сын»), когда важнее не закон, а чтобы власть оставалась в «своих» руках. Ну или Жегловский подход — в принципе, ситуация после Второй мировой должна была быть похожей, когда люди точно так же разучились работать и научились убивать. Не знаю, кстати, насколько отношение власти и общества тогда отличалось от послереволюционного — с одной стороны, почему-то кажется, что товарищ Сталин не должен был попускать нарушения закона только потому, что он не способен справиться с нарушителями; а с другой — ведь не из пустоты был написан тот же Жеглов?
А ещё неожиданно осознал (теперь уже ставшую очевидной) мысль о том, что советская власть автоматически приводит к бюрократии. Пока у тебя есть простой и работающий механизм рынка, у тебя общество устроено, конечно же, несправедливо, зато понятно. У кого больше денег, тот кушает первым, у кого денег нет вовсе — умирает с голода. Никакого государственного аппарата для того, чтобы следить за выполнением этих правил, не нужно. А как только ты пытаешься сделать что-то другое, ты вынужден придумывать сложные правила — талоны, систему распределения, налоги, социальное пособие и т.п. А вместе с правилами растёт и государственный аппарат. Кто-то должен писать эти правила, кто-то — следить за их выполнением. А зачастую правила противоречивы, или приводят к неожиданным результатам — колхозники забили всю живность, которую у них собирались отобрать. И всё больше и больше людей трудятся над тем, чтобы восстановить справедливость, чтобы всем было, что кушать. А в первую очередь — чтобы было, что кушать им самим, тем, кто с таким трудом трудится над восстановлением справедливости. Замкнутый и порочный круг. В тупике.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2017-06-15 05:08 pm (UTC)“Началось обсуждение прочитанного. На меня яро напали. Говорили, что я совершенно не понимаю смысла революции, рисую ее с обывательской точки зрения. Нагромождаю непропорционально отрицательные явления и т.п.
Каменев говорил:
– Удивительное дело, как современные беллетристы любят изображать действия ЧК. Почему они не изображают подвигов на фронте гражданской войны, строительства, а предпочитают лживые измышления о якобы зверствах ЧК.
Раскатывали жестоко. Между прочим, Д.Бедный с насмешкой стал говорить об русской интеллигенции и прибавил:
– Недавно мне говорил Ив.Дм.Сытин: “Много этой сопливой интеллигенции толклось у меня в передней, когда я издавал “Русское слово”.
—
“Точно не помню, кто еще что говорил. Помню, еще очень сильно нападал профессор П.С.Коган. Говорили еще многие другие. Потом взял слово Сталин. Он в общем отнесся к роману одобрительно, сказал, что Государственному издательству издавать такой роман, конечно, неудобно, но, вообще говоря, издать его следует. После этого горячую защитительную речь сказал Ф.Э.Дзержинский.
– Я, товарищи, совершенно не понимаю, что тут говорят. Вересаев – признанный бытописатель русской интеллигенции. И в этом новом своем романе он очень точно, правдиво и объективно рисует как ту интеллигенцию, которая пошла с нами, так и ту, которая пошла против нас. Что касается упрека в том, что он будто бы клевещет на ЧК, то, товарищи, между нами – то ли еще бывало!
На меня он произвел впечатление чарующее. За ужином я сидел рядом с ним.”
—
“Этот вечер сыграл решающую роль в появлении моего романа на свет. Когда в Главлите ознакомились с романом, там расхохотались и сказали:
– И вы могли думать, что мы разрешим такую контрреволюцию?
– Успокойтесь. Политбюро почти в полном составе слушало этот роман и одобрило к печати.
Каждое новое издание романа снова задерживалось Главлитом, в каждый раз требовалось новое вмешательство свыше, чтобы пропустить роман. Однако последнее издание его – кажется, 1929 года – было уже порядком пощипано цензурой, а потом уже издавать его оказалось невозможным.”
Совершенно беспрецедентная публикация.
no subject
Date: 2017-06-15 05:11 pm (UTC)"Бритый человек с револьвером сказал:
– По предписанию чрезвычайной комиссии из Москвы вы арестованы, гражданин.
Иван Ильич ответил устало:
– И слава богу. Мне надоела ваша большая тюрьма. Ведите в малую."
no subject
Date: 2017-06-16 07:40 am (UTC)И совершенно невозможно понять, почему Политбюро вообще занималось такими вопросами. То ли Вересаев был настолько великой фигурой, то ли романов писалось настолько мало, то ли ещё что - но что, правда, у них не было более важных вопросов для обсуждения?
no subject
Date: 2017-06-16 07:53 am (UTC)Но в Кремль его пригласили и организовали чтение/обсуждение по инициативе редактора - вероятно, такие развлечения формирующейся советской верхушки в те "либеральные" времена практиковались, хотя я о подобных случаях больше не слышала:
"Я кончал свой роман "В тупике". Он должен был печататься в альманахе "Недра". Возможность прохождения романа сквозь цензуру вызывала большие опасения. Редактор издательства "Недра" Н.С.Ангарский имел какие-то служебные отношения к тогдашнему заместителю председателя Совнаркома Л.Б.Каменеву. В декабре месяце 1922 года Ангарский обратился к Каменеву с просьбой, нельзя ли было устроить у него чтение моего романа.
– А, вот и прекрасно! – сказал Каменев. – Первое января – день у всех свободный. Пригласим кое-кого и послушаем!
Первого января я с женой приехал в Кремль к Каменеву. Понемножку собирался народ, мне в большинстве совершенно незнакомый. Роман написан в виде отдельных сцен, можно сказать – в стиле blanc et noir: как мне говорил один партиец, за одни сцены меня следовало посадить в подвал, а за другие предложить в партию.
Начал я читать. Стратегический мой план был такой: сначала подберу сцены наиболее острые в цензурном отношении, а потом в компенсацию им прочту ряд сцен противоположного характера. Читал около часа. Обращаюсь к Каменеву:
– Может быть, можно сделать перерыв?
Каменев смущенно спросил:
– А вы долго собираетесь еще читать?
– Около часа.
– Нет, это совершенно невозможно. Тут еще товарищи Шор, Эрлих и Крейн что-нибудь сыграют нам, а потом сядем ужинать. Почитайте нам еще минут десять, а за ужином поговорим о прочитанном.
Нечего делать. Постарался подобрать для окончания несколько наиболее ярких в положительном смысле сцен, но все-таки в общем получилось такое преобладание темных сцен над светлыми, что дело мне представилось совершенно погибшим. Кончил. Жена сидела как приговоренная к смерти. Подошел смущенный Ангарский.
– Викентий Викентьевич, что же это такое?
Я стал расспрашивать Ангарского, кто здесь присутствует.
– Вот этот – Дзержинский, вот – Сталин, вот – Куйбышев, Сокольников, Курский.
Одним словом, почти весь тогдашний Совнарком, без Ленина, Троцкого, Луначарского. Были еще Воронский, Д.Бедный, П.С.Коган, окулист профессор Авербах и другие.
Поиграли Шор, Эрлих и Крейн. Сели ужинать. Началось обсуждение прочитанного. На меня яро напали. Говорили, что я совершенно не понимаю смысла революции, рисую ее с обывательской точки зрения. Нагромождаю непропорционально отрицательные явления и т.п."