![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
green_frАпрельская книжка книжного клуба. Когда мы начали читать, «лирики» начали мстительно припоминать нам «физикам» их страдания по прошлой книге. Вот де мол, есть над чем голову поломать и в гуманитарных науках. Лично я в этом и не сомневался!
Книга одновременно и понравилась, и отталкивала. Понравилась содержанием — автор старательно пытается отвести читателя от привычной дихотомии «советское / антисоветское». Лично меня давно раздражало это упрощение: если ты не боролся с советской властью, значит ты либо тупой (не понимал её сущности), либо приспособленец. Раздражать раздражало, но ничего более конструктивного я, понятное дело, предложить не мог — а тут вполне красивая программа. О том, какие ещё есть варианты интерпретации действий живших тогда людей.
А отталкивала книга стилем. При этом возникало ощущение, что это не мои личные претензии к конкретному автору, а это и есть та самая граница между «естественными науками» и «гуманитарными». Я читал книгу, к тезисам которой, как я уже сказал, я изначально был предрасположен, но при этом у меня не получалось воспринимать её серьёзно, как пусть и популярную, но науку. Потому что после каждой фразы возникал вопрос: а почему, собственно говоря, мы можем утверждать, что это правда? Понятно, что это тебе не физика, где можно поставить (ну или хотя бы придумать) эксперимент и проверить. Но после каждого утверждения я представлял человека, который с такой же уверенностью говорил бы мне обратное, и понимал, что я никак не могу понять, почему прав автор книги, а не его воображаемый оппонент.
К тому же («видимо, автор книги тоже прекрасно видел отсутствие возможности доказать что бы то ни было „логическими выкладками“», подумал я), в книге огромное количество примеров, мне их даже захотелось назвать «убеждение повторением». Автор высказывает какой-то тезис, повторяет его несколько раз разными словами, приводит пример, ещё один, ещё один, повторяет тезис, приводит ещё парочку примеров, снова повторяет тезис, и ещё несколько примеров для закрепления. В конце главы — краткий повтор всех тезисов, в начале новой главы — краткое содержание предыдущих серий. Метод очень действенный, к концу книги ты прекрасно веришь во всё, что он тебе рассказал. Но лично я бы предпочёл тезисы, выжимку из книги, которая была бы раз в 10 короче. Я при этом допускаю, что по незнанию я просто не видел какой-то красоты. Как человеку, незнакомому с правилами шахмат сборник красивейших этюдов может показаться бесконечным повтором одного и того же сюжета «белые начинают и выигрывают».
Думал о том, насколько мне важна вот эта возможность «проверить», убедиться в том, что мне рассказывают «правду». Взять математику — меня же нисколечко не смущает отсутствие возможности «проверить» то, что мне там рассказывают. Мне выдали какие-то аксиомы и правила логики, а потом начинается красота — применяем правила к аксиомам и пытаемся понять, куда мы можем дойти. Кажется, что разница проходит в том месте, когда мы начинаем пытаться применять результаты на практике. То есть, абстрактная математическая теория может базироваться на каких угодно аксиомах, потому что её выводы будут верны только в этом воображаемом мире. А вот с экономикой, например, уже всё не так: нам хочется проверить аксиомы на реальность, потому что выводы мы собираемся применять к реальному, окружающему нас миру. Так и здесь — будь эта книга об абстрактных племенах Амазонки, мне было бы проще (отвлечённее) читать её, не хотелось бы постоянно убеждаться, что все эти выкладки имеют реальное отношение к конкретным окружающим меня людям.
Это отторжение методики у меня пропало только во время обсуждения, когда К. (одна из ведущих клуба) вскользь так сказала, что это не же доказательство чего бы то ни было, это инструмент анализа. И в этот момент всё немедленно встаёт на свои места. Действительно, инструмент анализа (та же мат. модель) не пытается доказать, что мир соответствует его упрощениям. Но покуда нам удобно им пользоваться, мы им пользуемся.
А про бесконечные повторения примеров сказалagavr. О том, что книга изначально была написана по-английски, и для целевой аудитории, с трудом представлявшей все эти реалии, примеров было явно не слишком много. Уже потом, слушая других участников клуба, я понял, что и читателям на русском языке тоже уже нужны эти примеры :-)
Неблагодарное дело пересказывать книгу «в двух словах», но я займусь. Основная линия (и мне она очень понравилась) в том, что у любой идеологии есть какой-то внешний авторитет, к мнению которого можно / нужно апеллировать. Для советской власти автор выделяет три периода. Первый период, когда в качестве внешнего авторитета выступал лично товарищ Сталин. Всё, что он говорит — истина, всё, что мы говорим — должно быть проверено относительно этой истины. Откуда мания цитирования товарища Сталина по любому поводу. Второй период, когда культ Сталина «развенчали», и на его место не встал никто. В этот момент внешним авторитетом стало прошлое. Истиной считалось всё то, что уже было сказано нашими предками. Это и есть застой — ты не можешь сказать ничего нового, потому что ты кто такой? Всё, что ты можешь делать, это цитировать или имитировать. Откуда «гипернормализация дискурса» (термин из книги), когда любая речь похожа на такую же речь год назад, потому что наполовину состоит из тех же слов, зачастую в том же порядке. И третий период — перестройка. Когда Горбачёв явно сказал, что партия не знает ответов на все вопросы, и ей требуется совет со стороны (я не смог найти точной цитаты). На место авторитета встают абстрактные «учёные и специалисты» (я прекрасно осознаю, что сам нахожусь примерно в этой же точке, со своим внутренним требованием всё доказать и обосновать — и именно поэтому меня с детства раздражал анекдот про Горбачёва «жаль, у меня было ещё столько интересных идей» — он подразумевает необходимость какого-то высшего разума у правителя страны, «прилетит вдруг волшебник в голубом вертолёте»), и в этот момент появляется возможность обсуждать политику партии со стороны.
До сих пор все высказывания партии были по определению верны: сначала об этом говорил Сталин, потом все друг друга цитировали. За это время люди успели (это другая красная линия книги) не просто привыкнуть к этим высказываниям, а перестать о них задумываться. А тут внезапно меняется перспектива, всё можно и нужно ставить под сомнение. Я помню, как в детстве внезапно задумался о смысле пионерского «будьте готовы — всегда готовы». Точнее даже, не задумался о смысле, а задумался, что у этой фразы теоретически может быть / когда-то был буквальный смысл. Или уже потом, существенно позже, когда всё начало рушиться, я увидел текст гимна СССР со всего лишь расставленными вопросительными знаками. «Союз — нерушимый? Республик — свободных? Сплотила — навеки?» И как удивлял, возмущал, переворачивал всё в голове сам факт вопроса, этого вопросительного знака, неожиданной возможности задавать вопросы к казалось бы монолитному тексту.
Третья красная линия — вненаходимость. Это то самое положение советского человека, когда он и не «за советскую власть», и не «против советской власти», он просто вне её. Тут, конечно, хочется видеть таких просветлённых людей вроде БГ или Довлатова с его «советский? антисоветский? какая разница!» Но нет, конечно же. Речь в книге идёт о людях, которым зачастую просто было пофиг. Которым одинаково противна и та, и другая пассионарность. Которые просто жили своей жизнью, вступали в комсомол и единогласно голосовали, не задумываясь даже, зачем они это делают. Как мы не задумываемся, зачем мы носки надеваем по утрам. Просто все так делают. И без этого будет неуютно жить. В книге куча примеров вненаходимости, это самая легко читаемая часть, она же самая нудная — набор анекдотов в стиле Швейка: «аналогичная история произошла в Ческе-Будеёвицах!»
В главах про товарища Сталина я внезапно осознал, что песня «Товарищ Сталин, вы большой учёный, в языкознании познавший толк» не сильно передёргивает в своих первых строчках. Сталин реально писал какие-то статьи о языкознании, рассуждая, является ли язык надстройкой или базисом (я застал только терминологию, но уже не знал, что она обозначает). По Сталину выходило, что ни тем, ни другим, но логика доказательств была такой, что можно только радоваться, что нам этот бред не пришлось учить и сдавать. Язык не может быть базисом, потому что база общества кардинально изменилась с Революцией, а язык остался тем же. И он не может быть надстройкой, то есть средством производства, потому что иначе болтуны были бы самыми богатыми людьми на свете. Конец цитаты. Какую страну потеряли!
Сталин ещё и писал комментарии к словарям. Писал статьи в «Правде» о том, как нужно понимать то или иное слово в текстах Маркса или Ленина. Цитата Калинина 1935 года: «Вот если бы спросили меня, кто лучше всех знает русский язык, я бы ответил — Сталин. У него надо учиться скупости, ясности и кристальной чистоте языка». До нас, к счастью, вся эта эпопея дошла уже в виде песни-анекдота и рассказов о «мании» цитирования Сталина во вступлении к любому тексту.
Отдельно замечу, что Сталин в аргументе про базис говорил не про «Октябрьскую революцию» (это уже я поставил привычный мне термин), а про «Октябрьский переворот». Неожиданно!
В главах о гипернормализации языка пишут, как постепенно в нём глаголы вытеснялись существительными. Прекрасный пример: «И в чеканных строках выдающегося документа современности, и в живой действительности, в повседневных буднях коммунистического строительства раскрывается перед миром во всем величии и красоте духовный образ борца и созидателя, гражданина развитого социалистического общества». Здесь всего один глагол, а остальные подразумеваются. И как следствие, описываемые ими действия воспринимаются как нечто очевидное. Гражданин действительно является борцом и созидателем? У борца и созидателя действительно есть духовный образ? Образ действительно красив и величав? Все эти вопросы проглатываются, ответы на них считаются очевидными, как в шутке про коньяк по утрам.
Там же о «сдвиге роли автора». Юрчак берёт фразу «Интересы коммунистического строительства и формирования нового человека требуют дальнейшего совершенствования идеологической деятельности». Здесь кто-то или что-то требует чего-то («дальнейшего совершенствования бла-бла-бла»). Кто именно этого требует? Автор? Нет. Коммунистическое строительство? Тоже нет. Требуют интересы коммунистического строительства. Юрчак пишет, что чем длиннее автор подобного текста строит вот эти номинальные группы, тем глубже прячется сам он от читателя. Если сказать «я требую бла-бла-бла» — ты сразу же напрашиваешься на вопрос: ты кто такой, чтобы чего-то требовать? Если «коммунистическое строительство требует» — мы зададимся вопросом: кому нужно это строительство, и при чём тут мы? А в окончательной версии все вопросы подаются как уже отвеченные: есть коммунистическое строительство, у него есть объективные интересы, и эти интересы требуют. И тут уже ты думаешь о себе: кто ты такой, чтобы не выполнять требований интересов коммунистического строительства?!
На бесконечных примерах о вненаходимости поневоле начинаешь вспоминать какие-то свои примеры. Отторжение «советский / антисоветский, какая разница?» мне напомнило гениальный фильм «Ученик», который тоже сначала прекрасно сводится к противостоянию «религия / атеизм». Но очень скоро зритель понимает, что ему неприятны и те, и другие. Неважно, что написано у тебя на транспаранте. Важно, что ты идёшь с ним по главной улице города.
А по поводу общего отношения «я выше всего этого, я вне политики» — с началом войны эта точка зрения, как мне кажется, сильно подрастеряла свой шарм. Когда так ведёт себя условный БГ (ну или Пикассо во время второй мировой войны), это можно списать на находящуюся вне мира сего гениальность, которой не стоит отвлекаться на такие мелочи, как вторая мировая война. Об этой войне, типа, будут говорить «мелкий вооружённый конфликт времён Пикассо». Но для «обычного человека» это, конечно же, выглядит неприемлемо. Начиная с того, что у «обычного человека» часто нет опции «встать и уехать», не заметив даже смены страны проживания. Но самое главное, это то, что такая позиция рано или поздно приводит к потере всего. Ты говоришь, что «ты вне политики», и в один прекрасный день обнаруживаешь, что твоей страны больше нет, ею владеют те люди, которые не были «вне политики». И у тебя вариант либо ехать искать себе другую страну, либо — в этой стране твоего мнения уже не спрашивают — брать автомат и штурмовать Бахмут.
Чтобы предыдущая фраза не звучала как тупая критика всех окружающих, уточню, что та же самая логика была и с СССР. Очевидно, что те люди, которые уходили от политики в 1970-80-е, точно так же однажды проснулись в чужой стране, в которой у них не было ничего. Либо уезжать, либо — твоего мнения уже не спрашивают — торговать в ларьке. И к этим людям точно так же глупо предъявлять претензии, как и к тем, кто был «вне политики» последние 10 лет. Естественно, в каждый момент времени эта позиция выглядит как самая выигрышная: зачем высовываться, если ты за это получишь по голове? Просто полезно осознавать, что есть сиюминутная выгода, и есть долгосрочная. Примеры каких-нибудь забастовок вокруг нас во Франции — это как раз примеры людей, которые готовы жертвовать краткосрочно, в надежде получить что-то новое / защитить уже имеющееся долгосрочно. Нужно как минимум не пропустить момент, когда власть пытается сделать выход на улицу «платным». Именно поэтому я всегда в душе поддерживаю все забастовки, даже если я не разделяю (как сейчас, в контексте пенсионной реформы) их требований. Не разделяю, но не дай боже их попытаются запретить!
Маленькая глава о «сложной музыке» и её популярности в СССР. Автор в каком-то месте пишет, что эта музыка настолько богата, что — даже не вдаваясь в смысл слов песен — можно было воображать целые новые миры, не похожие на / позволяющие уйти от окружающей действительности. А потом он же цитирует какого-то комсомольского активиста, который в переписке с другом рассказывает, что все эти арт-рокеры ближе к духу строителя коммунизма, чем вялые советские ВИА. Потому что строить коммунизм — это всё, что угодно, кроме конформизма и консервативного повторения старых форм. А поиск нового, сложные и смелые эксперименты — это как раз прог-рок.
Я не уверен, что у меня есть по этому поводу собственное мнение. Но как же приятно было увидеть название King Crimson в совершенно, казалось бы, не относящейся к ним книге. К тому же, цитируемый комсомолец особенно напирает на альбом Lizard, с которым у меня особенные отношения. Зато записал себе название альбома «Salisbury» Uriah Heep — я их вообще не слушал, но после совета старого комсомольца ужасно теперь хочется послушать :-)
Отличная глава про «некрореалистов». Я до книги о них даже не слышал, и очень обидно, что не знал их в институте. Мне кажется, нам тогда это очень хорошо зашло бы!
Совершенно о другом, несмотря на схожесть названия и тот же вывод «жаль, что я о нём не слышал тогда» — «Некрологи» Пригова. Самое прекрасное в них то, что они появились ещё до смерти Брежнева, до того, как шутки про «гонки на лафетах» стали общим местом.
Книга одновременно и понравилась, и отталкивала. Понравилась содержанием — автор старательно пытается отвести читателя от привычной дихотомии «советское / антисоветское». Лично меня давно раздражало это упрощение: если ты не боролся с советской властью, значит ты либо тупой (не понимал её сущности), либо приспособленец. Раздражать раздражало, но ничего более конструктивного я, понятное дело, предложить не мог — а тут вполне красивая программа. О том, какие ещё есть варианты интерпретации действий живших тогда людей.
А отталкивала книга стилем. При этом возникало ощущение, что это не мои личные претензии к конкретному автору, а это и есть та самая граница между «естественными науками» и «гуманитарными». Я читал книгу, к тезисам которой, как я уже сказал, я изначально был предрасположен, но при этом у меня не получалось воспринимать её серьёзно, как пусть и популярную, но науку. Потому что после каждой фразы возникал вопрос: а почему, собственно говоря, мы можем утверждать, что это правда? Понятно, что это тебе не физика, где можно поставить (ну или хотя бы придумать) эксперимент и проверить. Но после каждого утверждения я представлял человека, который с такой же уверенностью говорил бы мне обратное, и понимал, что я никак не могу понять, почему прав автор книги, а не его воображаемый оппонент.
К тому же («видимо, автор книги тоже прекрасно видел отсутствие возможности доказать что бы то ни было „логическими выкладками“», подумал я), в книге огромное количество примеров, мне их даже захотелось назвать «убеждение повторением». Автор высказывает какой-то тезис, повторяет его несколько раз разными словами, приводит пример, ещё один, ещё один, повторяет тезис, приводит ещё парочку примеров, снова повторяет тезис, и ещё несколько примеров для закрепления. В конце главы — краткий повтор всех тезисов, в начале новой главы — краткое содержание предыдущих серий. Метод очень действенный, к концу книги ты прекрасно веришь во всё, что он тебе рассказал. Но лично я бы предпочёл тезисы, выжимку из книги, которая была бы раз в 10 короче. Я при этом допускаю, что по незнанию я просто не видел какой-то красоты. Как человеку, незнакомому с правилами шахмат сборник красивейших этюдов может показаться бесконечным повтором одного и того же сюжета «белые начинают и выигрывают».
Думал о том, насколько мне важна вот эта возможность «проверить», убедиться в том, что мне рассказывают «правду». Взять математику — меня же нисколечко не смущает отсутствие возможности «проверить» то, что мне там рассказывают. Мне выдали какие-то аксиомы и правила логики, а потом начинается красота — применяем правила к аксиомам и пытаемся понять, куда мы можем дойти. Кажется, что разница проходит в том месте, когда мы начинаем пытаться применять результаты на практике. То есть, абстрактная математическая теория может базироваться на каких угодно аксиомах, потому что её выводы будут верны только в этом воображаемом мире. А вот с экономикой, например, уже всё не так: нам хочется проверить аксиомы на реальность, потому что выводы мы собираемся применять к реальному, окружающему нас миру. Так и здесь — будь эта книга об абстрактных племенах Амазонки, мне было бы проще (отвлечённее) читать её, не хотелось бы постоянно убеждаться, что все эти выкладки имеют реальное отношение к конкретным окружающим меня людям.
Это отторжение методики у меня пропало только во время обсуждения, когда К. (одна из ведущих клуба) вскользь так сказала, что это не же доказательство чего бы то ни было, это инструмент анализа. И в этот момент всё немедленно встаёт на свои места. Действительно, инструмент анализа (та же мат. модель) не пытается доказать, что мир соответствует его упрощениям. Но покуда нам удобно им пользоваться, мы им пользуемся.
А про бесконечные повторения примеров сказал
agavr. О том, что книга изначально была написана по-английски, и для целевой аудитории, с трудом представлявшей все эти реалии, примеров было явно не слишком много. Уже потом, слушая других участников клуба, я понял, что и читателям на русском языке тоже уже нужны эти примеры :-)Неблагодарное дело пересказывать книгу «в двух словах», но я займусь. Основная линия (и мне она очень понравилась) в том, что у любой идеологии есть какой-то внешний авторитет, к мнению которого можно / нужно апеллировать. Для советской власти автор выделяет три периода. Первый период, когда в качестве внешнего авторитета выступал лично товарищ Сталин. Всё, что он говорит — истина, всё, что мы говорим — должно быть проверено относительно этой истины. Откуда мания цитирования товарища Сталина по любому поводу. Второй период, когда культ Сталина «развенчали», и на его место не встал никто. В этот момент внешним авторитетом стало прошлое. Истиной считалось всё то, что уже было сказано нашими предками. Это и есть застой — ты не можешь сказать ничего нового, потому что ты кто такой? Всё, что ты можешь делать, это цитировать или имитировать. Откуда «гипернормализация дискурса» (термин из книги), когда любая речь похожа на такую же речь год назад, потому что наполовину состоит из тех же слов, зачастую в том же порядке. И третий период — перестройка. Когда Горбачёв явно сказал, что партия не знает ответов на все вопросы, и ей требуется совет со стороны (я не смог найти точной цитаты). На место авторитета встают абстрактные «учёные и специалисты» (я прекрасно осознаю, что сам нахожусь примерно в этой же точке, со своим внутренним требованием всё доказать и обосновать — и именно поэтому меня с детства раздражал анекдот про Горбачёва «жаль, у меня было ещё столько интересных идей» — он подразумевает необходимость какого-то высшего разума у правителя страны, «прилетит вдруг волшебник в голубом вертолёте»), и в этот момент появляется возможность обсуждать политику партии со стороны.
До сих пор все высказывания партии были по определению верны: сначала об этом говорил Сталин, потом все друг друга цитировали. За это время люди успели (это другая красная линия книги) не просто привыкнуть к этим высказываниям, а перестать о них задумываться. А тут внезапно меняется перспектива, всё можно и нужно ставить под сомнение. Я помню, как в детстве внезапно задумался о смысле пионерского «будьте готовы — всегда готовы». Точнее даже, не задумался о смысле, а задумался, что у этой фразы теоретически может быть / когда-то был буквальный смысл. Или уже потом, существенно позже, когда всё начало рушиться, я увидел текст гимна СССР со всего лишь расставленными вопросительными знаками. «Союз — нерушимый? Республик — свободных? Сплотила — навеки?» И как удивлял, возмущал, переворачивал всё в голове сам факт вопроса, этого вопросительного знака, неожиданной возможности задавать вопросы к казалось бы монолитному тексту.
Третья красная линия — вненаходимость. Это то самое положение советского человека, когда он и не «за советскую власть», и не «против советской власти», он просто вне её. Тут, конечно, хочется видеть таких просветлённых людей вроде БГ или Довлатова с его «советский? антисоветский? какая разница!» Но нет, конечно же. Речь в книге идёт о людях, которым зачастую просто было пофиг. Которым одинаково противна и та, и другая пассионарность. Которые просто жили своей жизнью, вступали в комсомол и единогласно голосовали, не задумываясь даже, зачем они это делают. Как мы не задумываемся, зачем мы носки надеваем по утрам. Просто все так делают. И без этого будет неуютно жить. В книге куча примеров вненаходимости, это самая легко читаемая часть, она же самая нудная — набор анекдотов в стиле Швейка: «аналогичная история произошла в Ческе-Будеёвицах!»
В главах про товарища Сталина я внезапно осознал, что песня «Товарищ Сталин, вы большой учёный, в языкознании познавший толк» не сильно передёргивает в своих первых строчках. Сталин реально писал какие-то статьи о языкознании, рассуждая, является ли язык надстройкой или базисом (я застал только терминологию, но уже не знал, что она обозначает). По Сталину выходило, что ни тем, ни другим, но логика доказательств была такой, что можно только радоваться, что нам этот бред не пришлось учить и сдавать. Язык не может быть базисом, потому что база общества кардинально изменилась с Революцией, а язык остался тем же. И он не может быть надстройкой, то есть средством производства, потому что иначе болтуны были бы самыми богатыми людьми на свете. Конец цитаты. Какую страну потеряли!
Сталин ещё и писал комментарии к словарям. Писал статьи в «Правде» о том, как нужно понимать то или иное слово в текстах Маркса или Ленина. Цитата Калинина 1935 года: «Вот если бы спросили меня, кто лучше всех знает русский язык, я бы ответил — Сталин. У него надо учиться скупости, ясности и кристальной чистоте языка». До нас, к счастью, вся эта эпопея дошла уже в виде песни-анекдота и рассказов о «мании» цитирования Сталина во вступлении к любому тексту.
Отдельно замечу, что Сталин в аргументе про базис говорил не про «Октябрьскую революцию» (это уже я поставил привычный мне термин), а про «Октябрьский переворот». Неожиданно!
В главах о гипернормализации языка пишут, как постепенно в нём глаголы вытеснялись существительными. Прекрасный пример: «И в чеканных строках выдающегося документа современности, и в живой действительности, в повседневных буднях коммунистического строительства раскрывается перед миром во всем величии и красоте духовный образ борца и созидателя, гражданина развитого социалистического общества». Здесь всего один глагол, а остальные подразумеваются. И как следствие, описываемые ими действия воспринимаются как нечто очевидное. Гражданин действительно является борцом и созидателем? У борца и созидателя действительно есть духовный образ? Образ действительно красив и величав? Все эти вопросы проглатываются, ответы на них считаются очевидными, как в шутке про коньяк по утрам.
Там же о «сдвиге роли автора». Юрчак берёт фразу «Интересы коммунистического строительства и формирования нового человека требуют дальнейшего совершенствования идеологической деятельности». Здесь кто-то или что-то требует чего-то («дальнейшего совершенствования бла-бла-бла»). Кто именно этого требует? Автор? Нет. Коммунистическое строительство? Тоже нет. Требуют интересы коммунистического строительства. Юрчак пишет, что чем длиннее автор подобного текста строит вот эти номинальные группы, тем глубже прячется сам он от читателя. Если сказать «я требую бла-бла-бла» — ты сразу же напрашиваешься на вопрос: ты кто такой, чтобы чего-то требовать? Если «коммунистическое строительство требует» — мы зададимся вопросом: кому нужно это строительство, и при чём тут мы? А в окончательной версии все вопросы подаются как уже отвеченные: есть коммунистическое строительство, у него есть объективные интересы, и эти интересы требуют. И тут уже ты думаешь о себе: кто ты такой, чтобы не выполнять требований интересов коммунистического строительства?!
На бесконечных примерах о вненаходимости поневоле начинаешь вспоминать какие-то свои примеры. Отторжение «советский / антисоветский, какая разница?» мне напомнило гениальный фильм «Ученик», который тоже сначала прекрасно сводится к противостоянию «религия / атеизм». Но очень скоро зритель понимает, что ему неприятны и те, и другие. Неважно, что написано у тебя на транспаранте. Важно, что ты идёшь с ним по главной улице города.
А по поводу общего отношения «я выше всего этого, я вне политики» — с началом войны эта точка зрения, как мне кажется, сильно подрастеряла свой шарм. Когда так ведёт себя условный БГ (ну или Пикассо во время второй мировой войны), это можно списать на находящуюся вне мира сего гениальность, которой не стоит отвлекаться на такие мелочи, как вторая мировая война. Об этой войне, типа, будут говорить «мелкий вооружённый конфликт времён Пикассо». Но для «обычного человека» это, конечно же, выглядит неприемлемо. Начиная с того, что у «обычного человека» часто нет опции «встать и уехать», не заметив даже смены страны проживания. Но самое главное, это то, что такая позиция рано или поздно приводит к потере всего. Ты говоришь, что «ты вне политики», и в один прекрасный день обнаруживаешь, что твоей страны больше нет, ею владеют те люди, которые не были «вне политики». И у тебя вариант либо ехать искать себе другую страну, либо — в этой стране твоего мнения уже не спрашивают — брать автомат и штурмовать Бахмут.
Чтобы предыдущая фраза не звучала как тупая критика всех окружающих, уточню, что та же самая логика была и с СССР. Очевидно, что те люди, которые уходили от политики в 1970-80-е, точно так же однажды проснулись в чужой стране, в которой у них не было ничего. Либо уезжать, либо — твоего мнения уже не спрашивают — торговать в ларьке. И к этим людям точно так же глупо предъявлять претензии, как и к тем, кто был «вне политики» последние 10 лет. Естественно, в каждый момент времени эта позиция выглядит как самая выигрышная: зачем высовываться, если ты за это получишь по голове? Просто полезно осознавать, что есть сиюминутная выгода, и есть долгосрочная. Примеры каких-нибудь забастовок вокруг нас во Франции — это как раз примеры людей, которые готовы жертвовать краткосрочно, в надежде получить что-то новое / защитить уже имеющееся долгосрочно. Нужно как минимум не пропустить момент, когда власть пытается сделать выход на улицу «платным». Именно поэтому я всегда в душе поддерживаю все забастовки, даже если я не разделяю (как сейчас, в контексте пенсионной реформы) их требований. Не разделяю, но не дай боже их попытаются запретить!
Маленькая глава о «сложной музыке» и её популярности в СССР. Автор в каком-то месте пишет, что эта музыка настолько богата, что — даже не вдаваясь в смысл слов песен — можно было воображать целые новые миры, не похожие на / позволяющие уйти от окружающей действительности. А потом он же цитирует какого-то комсомольского активиста, который в переписке с другом рассказывает, что все эти арт-рокеры ближе к духу строителя коммунизма, чем вялые советские ВИА. Потому что строить коммунизм — это всё, что угодно, кроме конформизма и консервативного повторения старых форм. А поиск нового, сложные и смелые эксперименты — это как раз прог-рок.
Я не уверен, что у меня есть по этому поводу собственное мнение. Но как же приятно было увидеть название King Crimson в совершенно, казалось бы, не относящейся к ним книге. К тому же, цитируемый комсомолец особенно напирает на альбом Lizard, с которым у меня особенные отношения. Зато записал себе название альбома «Salisbury» Uriah Heep — я их вообще не слушал, но после совета старого комсомольца ужасно теперь хочется послушать :-)
Отличная глава про «некрореалистов». Я до книги о них даже не слышал, и очень обидно, что не знал их в институте. Мне кажется, нам тогда это очень хорошо зашло бы!
Совершенно о другом, несмотря на схожесть названия и тот же вывод «жаль, что я о нём не слышал тогда» — «Некрологи» Пригова. Самое прекрасное в них то, что они появились ещё до смерти Брежнева, до того, как шутки про «гонки на лафетах» стали общим местом.
no subject
Date: 2023-05-05 04:06 pm (UTC)no subject
Date: 2023-05-05 04:39 pm (UTC)Как это некоторые умудряются изучать эти все ментальные помои, созданные, в общем-то, циниками и уголовниками. (Про уголовный характер октябрьского переворота еще Катаев писал в книге "Время Вперед".)